Империя существует как способ делать людей видимыми для власти, чтобы их можно было считать, называть, классифицировать, переселять, исправлять, наказывать. Джеймс Скотт называл это «взглядом государства» — стремлением привести сложную человеческую жизнь к административным категориям. Личные свидетельства показывают, как эти абстрактные категории проживаются людьми. За словом «депортация» встает стук в дверь, дорога, чемодан, барак, голод, страх за родных. За «оседанием кочевников» — отобранный скот и разрушенный аул. За «цивилизаторской миссией» — ежедневное напоминание о том, где проходит граница неравенства.
Мы собрали дневники, мемуары и документальную прозу из разных имперских пространств: Британской Индии, османской Анатолии, французского Алжира, советских степей, тайги и тундры.
Ваграм Дадрян. Записи 1915–1919. Армянское издание — 1945, английское — 2003.
Османская империя, 1915 год. Армяне из соседей, знакомых лавочников, одноклассников превращались в людей, подлежащих высылке. Ваграм Дадрян — подросток из армянской купеческой семьи в городе Чорум. Фрагмент опубликованного дневника начинается, когда прежний социальный мир уже рушился. Семью Дадрянов депортировали из Анатолии в Алеппо и дальше в пустынные районы, до Маана и Эс-Салта в нынешней Иордании. На языке документов это называлось переселением, в жизни семьи обернулось растянутой во времени катастрофой.
Дадрян изнутри депортационной жизни пишет об усталости, страхе за родных, голоде, которые сопровождали семью, о единственном источнике информации — далеких слухах. Западные армяне (так называли живущих в Турции), которые смогли уехать в другом направлении, в Грузию, еще не знали, что история депортации для них не закончилась.
Арпеник Алексанян. Записи 1949–1954.
Тбилиси конца сталинской эпохи — место, где в одно мгновение происхождение, фамилия, прежнее гражданство родственников стало политической уликой. Арпеник Алексанян — молодая армянка, студентка медицинского института. В июне 1949 года ее семью внезапно выслали из Грузии в Сибирь как бывших турецкоподданных.
Опубликованы фрагменты дневника с момента ареста и высылки. Алексанян пишет по-русски — на языке власти и возможного проверяющего. Поэтому ее текст похож не только на личную запись, но и на свидетельское показание: с нами поступили незаконно, мы не исчезли, и это могут прочитать люди, которые были вокруг, или их потомки.
История спецпереселения в дневнике распадается на дорогу, надзор комендатуры, сопровождающие депортацию голод и страх. История одной семьи показывает, как государство превращает происхождение в ссылку без перспективы возвращения.
Мулуд Фераун. Записи 1955–1962; издание — 1962.
Алжирская война за независимость, 1950-е и начало 1960-х. Мулуд Фераун — этнический бербер-кабил, школьный учитель и писатель. И хотя он говорил и писал на французском и в целом выполнял функцию обычного винтика колониальной системы, в эпоху антиколониальной борьбы принадлежность даже к низовой интеллигенции вызывала подозрения.
В своем дневнике Фераун рассказывает войне, которая постепенно проникала в повседневную жизнь. Сначала появились тревожные слухи, затем начали исчезать друзья и знакомые, потом начались доносы, открытые аресты, пытки и убийства.
Хотя автор и работал в колониальной системе, он сопереживал революционерам и не мог оставаться «просто учителем» — этот внутренний конфликт сопровождал его все годы войны. Пятнадцатого марта 1962 года Ферауна и его коллег убили боевики ультраправой Секретной вооруженной организации (OAS), которая выступала против независимости Алжира. Это произошло за несколько дней до перемирия и подписания Эвианских соглашений, которые открыли Алжиру путь к самоопределению.
Амар Сингх. Записи 1898–1942.
Амар Сингх — аристократ и офицер британской индийской армии. В Британской Индии существовала сложная иерархия статусов, и Сингх принадлежал социальному слою, которому империя предлагала близкое к власти, но подчиненное положение. В индийских княжествах местные династии сохраняли дворы и титулы, в числе таких княжеств была и Раджпутана, родина Сингха.
Полное издание дневника насчитывает 89 томов. В книгу «Reversing the Gaze» вошли записи 1898–1905 годов: военная служба, участие в имперских кампаниях, обучение в созданной для индийской аристократии системе внутри британского порядка.
Обычно империя воспринимает колонизированного как нейтральный объект управления. В дневниках колониальный порядок описан человеком с доступом почти к вершине системы, и можно увидеть, где проходила эта граница: в приглашениях, наградах, молчаливых отказах и бессмысленных распоряжениях.
Мухамет Шаяхметов. События 1930–1940-х; русское издание.
В 1930-х годах советская власть меняла в Казахстане не только способы хозяйствования. Когда кочевники оказались в мире коллективизации, пятилеток, классовой борьбыи принудительного перевода к оседлому образу жизни., социальная ткань начала разрушаться. Мухамет Шаяхметов родился в 1922 году в Восточном Казахстане и застал это время ребенком.
«Безмолвная степь» — не столько дневник, сколько документальная повесть, написанная спустя десятилетия после описанных в ней событий. В центре книги — детство и юность, на которые обрушились изъятие скота, голод, новая власть, называвшая насилие исторической необходимостью.
Для Шаяхметова степь становится разрушенным миром. Сначала привычный автору образ жизни клеймят как «отсталый», а затем он становится свидетелем того, как метрополия присваивает себе право перекроить этот мир и, прикрываясь благими намерениями, обустроить его по собственным правилам.
Даля Гринкевичюте. Первая публикация — 1979, литовское издание — 1988.
Литва после советской оккупации 1940 года быстро стала пространством репрессий. Новая власть искала антисоветские элементы: бывших чиновников, военных, представителей образованных и состоятельных семей, людей с «неправильной» биографией.
Дале Гринкевичюте исполнилось 14 лет, когда в июне 1941 года ее семью включили в категорию «неправильных» и задержали. Отца отправили в лагерь, позже он погиб на Урале. Далю, ее маму и брата сначала привезли на Алтай, а в 1942 году сослали еще дальше, за полярный круг, на остров Трофимовский в дельте реки Лены. Депортированные литовцы и финны оказались на Крайнем Севере почти без жилья, еды и защиты. Они сами строили бараки, добывали рыбу в море Лаптевых и учились выживать в месте, которое для государства оставалось как будто за пределами карты.
В Литву Гринкевичюте возвращалась дважды. Первый раз — в 1949 году: она бежала из ссылки вместе с матерью и почти год скрывалась у родственников и знакомых в Каунасе. Мать умерла в подполье, и ее пришлось хоронить тайно. Саму Далю снова арестовали, отправили в лагерь, а затем вновь сослали в Якутию. Второй раз она вернулась уже в середине 1950-х, после смерти Сталина. В Литве Дале смогла продолжить медицинское образование и окончить институт, позже начала работать врачом.
История рукописи повторяет логику исчезновения и возвращения. Первую, более подробную версию воспоминаний Гринкевичюте написала в 1949–1950 годах, во время своего нелегального возвращения в Каунас, и спрятала в стеклянной банке в саду. Эту рукопись нашли только в 1991 году, уже после смерти Дале. Позже, в 1970-е, она восстановила рассказ; эта версия появилась в русском самиздате «Память» в 1979 году, а в Литве была опубликована в 1988-м.
Анастасия Лисивець. Воспоминания о голодоморе; написаны в 1970–1980-х, издание — Киев, 2019.
Украина начала 1930-х. Советская власть перестраивает село — коллективизацией, хлебозаготовками и поиском «куркулей». Крестьянская жизнь все чаще описывается языком плана, нормы и изъятия. Анастасия Лисивець родилась в конце 1922 года в Березани, на Киевщине, и пережила голодомор ребенком.
Эти воспоминания написаны спустя десятилетия. Лисивець стала сельской учительницей и в 1970–1980-х записывала пережитое в школьных тетрадях — не для печати, а для семьи в мире, где о голодоморе все еще нельзя было говорить открыто.
Текст начинается с жизни до катастрофы: бедная хата, сад, корова, кобыла, работа детей, печь, луг, песни, праздники. Коллективизация и голод разрушают эту повседневную ткань.
Название книги отсылает к одной из самых сильных сцен. Девочку-отличницу вызывают на трибуну говорить от имени пионеров. Она стоит босая, прячет ноги за доской и читает речь о том, что колхозный строй принес крестьянам счастье. У Лисивець голодомор виден не только как голод и смерть, но и как принуждение говорить правильным языком о разрушенной жизни.
Литература по теме
