В ночь на 3 января 2026 года Вооруженные силы США нанесли удары по ряду военных и стратегических объектов в Каракасе, провели операцию в центре столицы и в результате арестовали президента Венесуэлы Николаса Мадуро и его супругу Силию Флорес, после чего те были вывезены в Нью-Йорк для судебного разбирательства по обвинениям в наркотерроризме и контрабанде наркотиков. Мир оказался на пороге новой геополитической реальности.
Президент США Дональд Трамп в социальных сетях назвал операцию безукоризненной. Государственный секретарь Марко Рубио заявил, что это не война с Венесуэлой, а арест лидера преступной сети агентами ФБР. Военные же, по словам Рубио, просто обеспечивали безопасность.
То, что произошло 3 января, не стоит трактовать как новый акт холодной войны между Россией и США. Скорее, это очередной эпизод новой, эклектичной эры неоимпериализма, уже без флагов и ясных идеологий. Это не противоборство двух блоков, а реализация системы, в которой великие державы действуют в общей логике власти и управления перифериями. Различаются только формы действий и язык, который придает этим действиям легитимность.
За месяц до операции президент Трамп и его команда, по сообщениям The New York Times, пытались договориться с Мадуро о добровольном оставлении поста и «позолоченном изгнании» в Турцию, но венесуэльский лидер наотрез отказался. После этого было решено перейти к силовым методам.
Операция по захвату президента Венесуэлы была названа американскими СМИ и официальными лицами absolute resolve («абсолютная решимость»). Она включала удары по объектам в Каракасе и других стратегических точках, в результате которых были убиты десятки человек — как военных, так и гражданских.
Международная реакция на операцию была критической, но умеренной, особенно со стороны европейских лидеров. Генеральный секретарь ООН Антониу Гутерриш назвал действия США «опасным прецедентом», премьер-министр Великобритании Кир Стармер заявил, что рад падению режима Мадуро (которого многие страны не признают в качестве легитимного президента), но отказался комментировать саму операцию, а председатель правительства Испании Педро Санчес призвал к уважению международных законов. Правящая партия ЮАР выпустила заявление, в котором назвала похищение президента Венесуэлы серьезным нарушением международного права и Устава ООН, угрожающим международному миру и безопасности. Атаку на венесуэльский суверенитет также осудили Китай, Россия, Чили, Северная Корея, Иран, Мексика и другие страны.
Сразу после проведения операции Absolute resolve президент США Дональд Трамп выразил готовность использовать аналогичные методы для давления на другие страны, не только Иран и Кубу, но и на демократические Колумбию и Мексику, где у власти находятся политики левого толка. Также Трамп снова изъявил желание аннексировать входящую в состав Дании Гренландию.
Официальные представители США неоднократно утверждали, что это не война с Венесуэлой, а правоохранительная операция против международной преступности. Но эта версия сталкивается с очевидным противоречием: для проведения операции в суверенном государстве без официального приглашения страна должна была быть признана территорией, правительство которой не контролирует ситуацию, что в случае с Венесуэлой не соответствовало реальности. Более того, операция была проведена без предварительного одобрения законодательной власти: конгресс США узнал о событиях в Венесуэле уже после задержания Мадуро.
Кроме того, на экстренном заседании Совета Безопасности ООН 5 января 2026 года аналитики и дипломаты отметили, что применение военной силы без мандата Совбеза явно подпадает под запрет, закрепленный в статье 2(4) Устава ООН о запрете использования силы, за исключением самообороны или явной санкции Совета Безопасности
Независимые эксперты прямо указывают, что подобное действие «не имеет оправдания в международном праве» и говорит о том, насколько серьезную эрозию переживает порядок, построенный вокруг Устава ООН. На заседаниях Совбеза представители Южной Африки и других государств Глобального Юга выступили с развернутыми критическими оценками, стремясь подчеркнуть, что именно нарушение основ международного права стало центральным вопросом дебатов.
На международной арене это событие может восприниматься как пример трансформации неоколониализма в новую форму неоимпериализма, когда никто не заявляет о «цивилизационной миссии» или «борьбе с коммунизмом». Вместо этого сегодняшний империализм прикрывается борьбой с преступностью, наркотрафиком и международной безопасностью — риторикой, которая на практике дает один и тот же результат: вмешательство во внутренние дела суверенного государства, смену режима по своему усмотрению и получение экономических и политических выгод.
Эта позиция была артикулирована задолго до 24 февраля 2022 года. Еще в 2008 году, вскоре после вторжения в Грузию, президент Дмитрий Медведев прямо заявил, что у России есть «привилегированные интересы» в ряде регионов мира, прежде всего на постсоветском пространстве. Формулировка была дипломатичной, но ее смысл однозначен: суверенитет соседей признается лишь в пределах, допустимых для Москвы.
Военная операция против Грузии в августе 2008 года стала первым открытым применением этой логики. Признание Россией независимости Абхазии и Южной Осетии оформлялось как защита населения, но фактически привело к созданию зависимых образований, встроенных в российскую военную, экономическую и политическую систему. Аналогичный механизм был использован в Украине: аннексия Крыма в 2014 году и поддержка вооруженных формирований в Донбассе стали инструментами давления на государство, которое пыталось выйти из российской орбиты.
Полномасштабное вторжение в Украину в феврале 2022 года стало моментом, когда российская неоимпериалистическая риторика наконец сбросила маску. В статье Владимира Путина «Об историческом единстве русских и украинцев» (июль 2021) Украина была описана как результат исторической ошибки, а не как самостоятельный политический субъект. Уже после начала войны Путин прямо заявил: «Украина — это не просто соседняя страна. Это неотъемлемая часть нашей истории, культуры и духовного пространства».
За пределами Европы российский неоимпериализм оперирует более гибкими и менее формализованными инструментами. В Центральноафриканской Республике, Мали и Судане ключевую роль играют связанные с государством частные военные структуры. В ЦАР российские наемники обеспечивают охрану президента Фостена-Арканжа Туадеры и поддерживают политическую стабильность в обмен на контроль над районами добычи золота и алмазов. Эксперты ООН в докладах 2021–2023 годов неоднократно фиксировали массовые нарушения прав человека, включая внесудебные казни, совершенные связанными с российским присутствием силами.
Россия при этом отказывается от любой универсальной легитимации. В отличие от США, она не говорит о демократии или правах человека. Ее контракт предельно прямолинеен: безопасность режима в обмен на зависимость. Это делает российскую модель особенно привлекательной для авторитарных элит и особенно разрушительной для обществ, лишенных возможности влиять на собственное будущее. Это не риторика безопасности — это отрицание права на независимость как такового.
Получается, что различия между США и Россией носят скорее стилистический характер. Одна держава действует через санкции, суды и «правоохранительные операции», другая — войной, прокси-структурами и персональными договоренностями. Но логика одинакова: суверенитет слабых государств становится условным, а право на самоопределение — предметом внешнего контроля. И не зря нынешние лидеры этих государств, Дональд Трампа и Владимир Путин, открыто симпатизируют друг другу и признают «право сильного» как основное в принятии геополитических решений.
Чтобы понять смысл этих событий, нужно вернуться к истокам термина «неоколониализм». Этот понятие ввел Кваме Нкрума, первый президент независимой Ганы, в своей книге «Neo-Colonialism: The Last Stage of Imperialism» (1965). Нкрума писал, что даже после деколонизации новые, формально независимые государства могут остаться экономически и политически зависимыми от внешних центров силы. В такой ситуации их элиты сохраняют лояльность прошлой (или новой, но тоже внешней) власти, а ключевые решения принимаются за пределами страны. И действительно, суверенитет многих стран Латинской Америки, Африки и Азии во второй половине XX века был номинальным.
США отработали эту модель в Латинской Америке во времена холодной войны. В 1954 году ЦРУ организовало свержение левого правительства Хакобо Арбенса в Гватемале после его попытки национализации земель, принадлежавших американской корпорации-монополисту United Fruit Company. Директор ЦРУ Аллен Даллес и его брат, госсекретарь Джон Фостер Даллес, были тесно связаны с United Fruit как корпоративные юристы и лоббисты. Переворот уничтожил демократические институты и привел к десятилетиям военного правления, репрессий и войны между государством и левыми повстанцами. Конфликт сопровождался массовыми убийствами, особенно коренного населения майя.
Начиная с 1964 года США активно вмешивались во внутреннюю политику Чили, поддерживая проамериканскую оппозицию, финансируя забастовки и пропагандистские кампании против президента-социалиста Сальвадора Альенде. Альенде был свергнут в 1973 году в результате военного переворота, приведшего к власти режим Аугусто Пиночета. Диктатура Пиночета сопровождалась массовыми репрессиями, пытками и исчезновениями людей.
После установления новой власти Католический университет Чили подписал трехлетнюю программу тесного сотрудничества с экономическим факультетом Чикагского университета, который в то время возглавлял Милтон Фридман, автор концепции шоковой терапии. Так Чили стала одним из первых плацдармов для масштабных экономических экспериментов по коренной перестройке социалистической экономики в свободную капиталистическую. Для США это означало восстановление благоприятного инвестиционного климата и защиту интересов транснациональных корпораций. До Альенде ключевые отрасли Чили, прежде всего медь, финансы и телекоммуникации, находились под контролем компаний из США. Альенде национализировал эти активы. После переворота Пиночета они снова были приватизированы — на условиях, выгодных иностранному капиталу.
В Африке неоимпериализм проявляется иначе, но имеет аналогичную структуру. Французские военные миссии в Сахеле (регион Африки к югу от Сахары, включающий Мали, Нигер и Буркина-Фасо) сохраняют влияние благодаря военному присутствию под предлогом борьбы с терроризмом, параллельно контролируя политические процессы через контакты с элитами и финансовые механизмы.
Давление США и их союзников на Китай в последние годы проявлялось в экономических сдерживающих мерах и создании блоков с помощью рамочных соглашений. Россия, в свою очередь, действует через интеграцию в Евразийское экономическое пространство, сохраняя сферу влияния на постсоветском пространстве.
В конце 1970-х, а особенно в 1980-х, США начали систематически поддерживать вооруженную оппозицию социалистическому правительству Никарагуа (движение контрас), предоставляя ему финансирование, оружие и военную подготовку (в том числе частично в обход ограничений, введенных конгрессом США). С этим был связан большой скандал: выяснилось, что чиновники администрации Рейгана секретно продавали оружие Ирану, который считался врагом США и находился под эмбарго. Часть денег от этих сделок перенаправлялась контрас. Правительство Никарагуа, в свою очередь, опиралось на политическую, экономическую и военную поддержку СССР и Кубы. Война истощила страну. В 1990 году социалисты проиграли выборы.
Гражданская война в Сальвадоре (1980–1992) стала одним из самых кровавых конфликтов холодной войны в Латинской Америке — левый партизанский Фронт национального освобождения (ФНОФМ) воевал против правительства и армии, поддерживаемых США.
США использовали и насильственные, и легальные институциональные методы, а формы давления эволюционировали в соответствии с изменением международного контекста, технологий и инструментов политического влияния. Новый, XXI век стал эпохой, когда прямая военная оккупация уступила место гибридным операциям с финансовыми санкциями, давлением на элиты, информационными войнами и выборочными силовыми действиями.
Санкции, введенные США за последние два десятилетия против Ирана, Кубы и Венесуэлы, сыграли роль экономического рычага, направленного на ослабление государств без прямого вторжения. Например, санкции против венесуэльских нефтяных компаний, ужесточенные после 2017 года, серьезно ограничили доходы бюджета и возможности правительства Мадуро управлять экономикой и привели к гуманитарному кризису в стране.
Неоколониализм XX века строился на прямом контроле политических и экономических механизмов периферийных государств с помощью санкций, вмешательств и поддержки дружественных элит. В XXI веке неоимпериализм стал структурным и институциональным, сочетая экономические санкции, военные операции под нейтральными предлогами и юридическое давление.
Все это делает явление более сложным и проблематичным для сопротивления. Антиимпериализм сегодня — это не просто противодействие одному центру силы, это критика самой логики внешнего управления, когда решения, которые должны приниматься внутри общества, выносятся за его пределы под предлогом универсальной законности. Вмешательство в дела Венесуэлы — это не исключение, а пример действия в новой системе, в которой периферия открыто превращается в арену для внешних акторов и перестает быть субъектом собственной истории.
Именно поэтому важно не просто фиксировать конкретные эпизоды, вроде похищения Николаса Мадуро, но и понимать, что это не частный случай. Так выглядит эпоха неоимпериализма, когда вмешательство в дела соседей оправдывается не имперскими амбициями, а борьбой с преступностью, безопасностью и политическими стандартами. Модели контроля и зависимости варьируются по форме, но не по сути. Внешние акторы получают влияние и доступ к ресурсам, а местные властные структуры остаются зависимыми и частично делегитимированными. Результат тот же: лишение народов права на самоопределение.
Литература по теме
