В культурах многих народов мир не делился на одушевленное и неодушевленное. Камням приносили дары, с морем разговаривали, горы считались живыми существами. Исследователи для описания того, как можно видеть мир, используют слово «онтология». В понятие онтологии входят представления, что является живым и обладает субъектностью, какими отношениями связаны различные акторы. Не бывает «отсталых» или «прогрессивных» онтологий — они просто различаются от общества к обществу. Коренные активисты во многих странах пытаются добиться юридического признания субъектности объектов природы. Рассказываем, как это становится возможным и что удается сделать на местном и международном уровнях.
Антропологи называют анимистическими онтологиями наделение разных нечеловеческих акторов субъектностью и превращение их в полноправных участников социума. Это сложные системы представлений о мире и жизни, в которых животные, скалы, реки и леса — часть мира, с которой нужно выстраивать отношения, договариваться, уважать их, брать в расчет. Долгое время такие представления воспринимались как «пережитки», как признак недостатка «цивилизации» или «прогресса», но сейчас наука отказалась от самой идеи социальной эволюции. Такое мировоззрение больше не считается архаичным, оно существует и является культурно значимым. Именно оно оказалось в центре одной из самых необычных правовых дискуссий последних десятилетий: может ли субъект природы получить права в суде?
В 1972 году американский юрист Кристофер Стоун задал провокационный вопрос: если права есть у корпораций, муниципалитетов и людей, то почему их нет у деревьев и рек? Его эссе «Should trees have standing?» написано в разгар эпохи экологических движений и упомянуто в деле Sierra Club vs. Morton (1972) в Верховном суде США.
Экологическая организация Sierra Club попыталась через суд остановить проект компании Уолта Диснея, которая собиралась построить крупный горнолыжный курорт в долине Минерал-кинг в горах Сьерра-Невада в штате Калифорния. Возник юридический вопрос: имеет ли организация право подавать иск, если не может доказать, что понесла ущерб? Верховный суд США большинством голосов решил, что деревья Минерал-Кинг не обладают процессуальной правоспособностью (standing).
Формально экологи проиграли дело, но решение стало знаменитым благодаря особому мнению судьи Уильяма Дугласа. Он предложил радикальную идею: природные объекты — реки, леса, горы, долины — должны иметь право выступать в суде через своих представителей подобно корпорациям, муниципалитетам или несовершеннолетним детям, которые обладают юридическими правами. Его высказывание сводилось к тому, что «деревья должны иметь право обращаться в суд».
Реальные юридические эксперименты начались несколько десятилетий спустя и не в США, а в Латинской Америке. В 2008 году Эквадор закрепил в 71-й статье конституции права Пачамамы (матери-земли) «существовать, поддерживать свои жизненные циклы, сохранять и восстанавливаться». В 2010 году Боливия приняла закон о правах матери-земли, объявив природу коллективным субъектом с правом на жизнь, разнообразие и свободу от загрязнения.
За этими новыми нормами стояли конкретные политические движения. В Эквадоре значительную роль сыграла Конфедерация коренных национальностей (CONAIE), которая объединяет десятки народов и тысячи общин по всей стране. Они продвигают концепцию, которая на языке кечуа звучит как sumak kawsay — «полноценная жизнь». В этом представлении люди и природа существуют как единая система. В 2008 году sumak kawsay была включена в конституцию Эквадора как один из принципов общественного устройства.
В Боливии продвижение закона стало результатом давления «Пакта единства» — коалиции крупнейших организаций коренных народов и крестьян страны, участвовавших в конституционных реформах эпохи Эво Моралеса и продвигающих идеи прав матери-земли и деколонизации государства.
Принятые судебные решения выглядят как большой шаг на пути защиты прав. Но река не попросит доли прибыли, не потребует наложить вето, не будет настаивать на согласии. У нее нет голоса, выбора и представителя, которого она выбрала. Тот, кто «говорит от имени природы», получает широкий простор для действий. Именно такую позицию исторически занимали колониальные администраторы: мы лучше знаем, что нужно этой земле и этим людям. Сейчас этой точки зрения часто придерживаются государственные чиновники.
Боливийская конституция декларирует: ни одно право не должно быть реализовано в ущерб другому. На практике при конфликте прав природы и права на развитие побеждает второе, потому что именно государство определяет, что такое развитие. Так, даже после принятия закона о правах матери-земли правительство Эво Моралеса продолжило продвигать строительство автодороги через охраняемую территорию и земли коренных народов в Исиборо-Секуре. Проект обосновывался необходимостью национального развития, интеграции регионов и экономического роста, несмотря на протесты местных общин и аргументы, подтверждающие нарушения прав матери-земли.
В Эквадоре права Пачамамы соседствуют с продолжающейся нефтедобычей в Амазонии, потому что нет реальной коренной коалиции-опекуна. В Индии решения о правах Ганга и Ямуны были быстро приостановлены верховным судом, потому что никто из назначенных государством опекунов-чиновников не хотел брать на себя юридическую ответственность, если река во время наводнения причинит ущерб.
Верховный суд Бангладеш в 2019 году признал все реки страны живыми субъектами права. Представителем и опекуном рек был назначен государственный орган — Национальная комиссия по охране рек (National River Conservation Commission).
Михнеа Танэсеску, один из современных теоретиков в области прав природы и экологической политической теории, в своих работах подводит итог: права природы — это не столько новые юридические права, сколько новая форма политического представительства. Всегда остается вопрос, кто говорит за неговорящего. Если представителем оказывается государство, то мы воспроизводим имперскую модель власти, только в «зеленой обертке». Появляется удобная юридическая конструкция, от имени новых субъектов можно принимать решения, легитимизировать проекты, регулировать доступ к ресурсам и при этом формально соблюдать все процедуры.
Ключевой вопрос, который задают в одной из работ исследовательницы Эрин О’Доннелл и Джулия Талбот-Джонс, — работает ли конструкция там, где у нее нет институциональной основы? Их ответ: нет. Без совместного с коренными народами управления, бюджета, процедур и полномочий представителей права природы остаются символическим жестом.
Исследовательница Зои Тодд и другие авторы, представляющие коренную оптику в академии, идут еще дальше и утверждают, что во многих традиционных мировоззрениях природа уже является субъектом. Это обеспечивается системой обязательств, обрядов и взаимности, а не декларативным правом. Вместо того чтобы изобретать новые «права природы», можно признать старые формы там, где они практикуются.
Лучший пример такого подхода — новозеландская река Уонгануи. В 2017 году она была признана юридическим лицом (Te Awa Tupua Act) и сейчас управляется двусторонним представительством со стороны и народа маори, и государства. Маори называют реку предком (tipuna), для них юридический статус реки стал признанием их мировоззрения, а не его замещением.
Колумбийский пример с рекой Атрато тоже часто называют наиболее удачным. Суд не просто признал реку субъектом — он назначил опекунов и из представителей общин, и от государства.
Империи всегда умели назначать говорящих от чужого имени. Раньше такими были генерал-губернаторы, сегодня — опекуны рек. Мы видим, как юридическая система берет на себя право «защитить природу», часто не спрашивая тех, для кого природа — дом. Признание прав природы не всегда означает шаг к справедливости; иногда это маска, позволяющая выглядеть этичными. Настоящая альтернатива — не в праве рек обращаться в суд, а в полномочиях для людей.
Литература по теме
